Полевой слёт "Сокол-2013"

Приглашение на Масленицу

Пока живет традиция

Праздник Александра Невского

Глядя в глаза

Подготовка к стенке

Пересвет и Ослябя

Анатолий Лебедь Герой России

Беседы с монахом

Суженая

Вот один казак уже действительную отслужил, а все неженатым был. Эта ему девка не так, а та - не эта. Раз его отец здорово осерчал и говорит:                             — Евлоха (а его Евлохой именовали), или зараз женишься, или я тебя вовсе не женю. 
В ответ Евлоха тока плечами пожал. 
Мать у печки расстроенная стоит, опять махотку разбила. Руки-то уже не те стали, ухват не держат. 
— Иль не вишь, — говорит отец, — старые мы уже с матерей, в доме помощница нужна. Мать запоном утирается. 
— Дюже ты тинегубый. А мне на старости с внучком побаловаться хочется. 
Вздохнул казак тяжело. Нету у него к девкам интересу. Сказать бы, что больной какой иль калека, так руки-ноги целы, глянешь на него — молодец молодцом. 
В те времена родительское слово было крепкое. Как батяня сказал, так оно и будет: не даст благословения, если с этим делом еще потянуть. 
Пошел, Евлоха на посиделки. То на одну девку посмотрит, то на другую. Все они одинаковые, и в каждой свой изъян есть. Не расцветает у казака душа, на них глядючи, не замирает сладко сердце. День ходит на посиделки, другой — никакого толку. Ни одну девку себе не присмотрел. 
Помаялся казак еще один день. Наконец не выдержал родительских укоров, оседлал коня, да поехал суженую искать. 
А это тогда считалось делом пропащим: если в своей станице девку не облюбовал, в другой — не каждому отдадут. 
Вот, значит, едет Евлоха от станицы к станице, да все без толку, ни одна ему девица не глянулась. Видит он как-то, посреди дороги девка стоит. Замухореная нечеса, лохмотами тока-тока срамоту свою прикрыла. Про таких в народе говорят: такая красава, что в окно глянет — конь прянет, во двор выйдет — три дня собаки лают. 
— Возьми, — говорит, — меня с собой. 
— А кто ты така есть, чтобы я тебя с собой брал? — спрашивает ее Евлоха. А та отвечает. Да так уверенно: 
— Я суженая твоя. 
Дрогнуло сердце у казака от таких слов, но виду не подал. Рассмеялся. 
— Больно прыткая. Ко мне девки клонились — не тебе чета и то ни одна не глянулась. 
— Поэтому тебе до сих пор никто не глянулся, — говорит девка, — что я твоя суженая, а ты мой единственный. 
«Вот заялдычила, — думает Евлоха, — твердокаменная какая». И спрашивает: 
— Почему ты знаешь, что я твой единственный? 
— А ты ко мне каждую ночь во сне приходишь. 
Повеселел казак. 
— Ну, я-то крепко сплю. Сны мне не видятся. 
А сам думает: «Не приведи, господи, чтобы такая приснилась». 
— Возьми меня, — говорит грязнуха, — не пожалеешь. 
— Еще чо! — возмутился казак. — Не возьму, и не проси. Уйди лучше с дороги. 
Молчит грязнуха, но с дороги не уходит. Глянул на нее Евлоха еще раз: уж дюже неприглядная. Запротивелось у него в душе, забрезгало. 
— Не балуй, — говорит, — уйди! 
И хотел казак ее объехать. Да никак! Не идет конь. Встал как вкопанный. Казак его в шенкеля. Да плеточкой. Не идет. Что за наваждение? Подрастерялся Евлоха. В пот его кинуло. И говорит: 
— Мне все одно с тобой не по пути. 
Повернул коня и пустил его в галоп в обратную сторону. Сколько проскакал, перешел на рысь. В досаде весь. Что за случай такой вышел? 
Увидел казак, церковные купола виднеются: знать, станица недалече. «Доеду, — думает, — до станицы, в церкву схожу. И попрошу Господа дать мне встренуть свою суженую». 
Доехал. Солнышко блескучее. Погода играет. 
Подъехал к храму. С коня слез, на себе порядок навел. Заходит: народу никого. Полумрак в церкви, тока свечи горят. Тихо. Спокойно на душе у казака. Упал Евлоха на колени перед иконами, долго молился. Вдруг слышит за спиной шепоток. Оглянулся: нету никого. А голос-то вроде бы знакомый будет. Никак опять она — та самая замараха. Страсть вошла в казака, заиграла в его душе досада. 
Вышел из храма. Ветер тут поднялся. Пылью Евлоху обдал. Солнце тучей заслонилось. Зябко казаку стало, нехорошо. 
Вскочил казак на коня и поехал прочь от станицы. Мысли тревожные. Долго так ехал. Очнулся. Вроде смеркаться начало. Надоть где-то на постой останавливаться. Видит, копешка сена стоит. Чем не ночлег? Зарылся в сено, веки смежил. Не идет сон. А тут луна вышла полная. Льет белым светом на всю округу, не дает покоя. 
Вдруг слышит, сено зашелестело. Чой-то? Може конь? Потом чья-то рука по лицу его — лап. Раз да другой. Занемел Евлоха. Ни рукой двинуть, ни слово вымолвить. И голос. Суженый мой... Ведьмака! Схватил казак шашку и махнул сгоряча. Застонала дева, заохала. Закричала-запричитала. Зацепил ее, видать, казак шашечкой-то. 
Слетел Евлоха с копешки. Колотит его. Холодным потом обдает. Призвал коня. В сторону копешки не оглядывается. Боязно. На коня. И в бега. 
Остальную дорогу сделал наугад. 
Долго кружил по перелескам да по займищам, пока сердце свое успокоил. Ишь, какая ведь повадливая девица оказалась! Видит, вроде костерок на поляне горит. И люди об чем-то гутарят. Подъехал потихоньку. Прислушался. Понял — разбойники добычу дуванят. Двое себе злато-серебро поделили. А молодому девица досталася. Молодой разбойник возмущается: зачем ему такая девица, иль в воровстве он не первым был. И до драки дело доходит. Вот-вот сцепятся. 
— Ну, коль она тебе не нужна, то мне в самый раз, — прошептал Евлоха. 
Вынул он пистоль и стрелил вверх. Крикнул-гукнул. Разбойники наутек кинулися. А казак девицу подхватил на коня и айда прочь от этого места. 
Едут они. Девица припала к нему. Сердечко бьется часто, как у воробья. Разнежился казак. Обнял ее покрепче. И подумал: «Вот она, суженая моя». Слышит, она ему шепчет: «Говорила я тебе, что твоя суженая». Ба! Да это ж та самая девка-грязнуха. Да что ж за напасть такая, Господи! Ссадил казак ее с коня, словно мешок сбросил. 
— Доняла ты меня измором! 
И опять в бега кинулся. Долго ли, коротко ли времечко прошло, вернулся Евлоха домой насупоренный. Не нашел, кого искал. Мать его встречает. Посмотрела на него, головой покачала. Что тут говорить, единственное дитятко и так понять можно. 
Видит казак, девица по двору ходит. Спрашивает у матери: 
— Кто така? 
— Да работница наша, Маруня. Сиротинка. Пришла к нам в хату. Грязнуха-грязнухой. А счас гляди, какая чисторядная. Работа в ее руках так и горит. 
А Евлоха уже матерю не слушает. Насторожился. Подошел к девице. Уставился на нее. Желваками играет. Плеточкой помахивает. 
— Кто така, говори?! 
— Кто така, не знаю, — отвечает она, — сирота я, с малолетства по людям ходила. 
Смекает Евлоха, голос вроде бы не тот, что у грязнухи. Та натужно говорила, а эта будто колокольчиком прозвенела. И лицом Маруня бела, и чисторядная, и скромная, видать, вишь глаза потупила. 
Отошел Евлоха от Маруни, говорит матери: 
— Ничего девка, узюмная. 
Матери эти слова по сердцу. 
— Мне Маруня уже как родная стала, — говорит мать. — Ты к ней приглядись. Как раз по тебе девка, право слово. 
Махнул казак рукой: мне, мол, все равно. И пошел с дороги прилечь. 
Вечером отец с поля приехал. 
— Женить его надо. Нечего более с этим делом тянуть. 
Сказал, как отрубил. 
Собрал отец на совет всех родственников. Позвали Евлоху. Отец спрашивает его: 
— Кого за тебя будем сватать? 
Отвечает Евлоха: 
— Лишь бы для вас была хороша, а для меня будет. 
— А ты своего ума-разума приложи. 
— Я из вашей воли не выхожу. 
— Ишь, какой слухменый сделался! Иди! Совет будем держать. 
Судили-рядили. Так-сяк. Жена не сапог, с ноги не снимешь. Порешили: пусть жребий тянет. Ему век вековать. Пусть на себя и пеняет, если что не так. 
Написали на бумажечках имена всех девок станицы, что на выданьи. Мать настояла, чтоб и Маруню туда тож вписали. Свернули бумажечки трубочками и положили в красный угол, под иконами. 
На том и разошлись. 
Чуть свет подняли Евлоху родители. Помолились. Взял Евлоха жребий. Развернул. А там Марунино имя вписано. Вдруг защемило у казака сладко на сердце. Облегчение на душе. Как будто ждал этого. 
Сели за стол. Маруню пока не зовут. Отец покрякивает. Мать довольна: по ее получилось. 
— Ну, что ж, — говорит отец, — она с виду приятная, походка ровная, да не дура, кажись. 
Мать ему вторит: 
— Невеста справная, работящая и смирная. 
Посмотрела на хозяина: чтой-то он насупурился. И слукавила: 
— Мужу жена будет хороша, да мне, грешной матери, каков почет будет? 
И всплакнула. Клюнул на приманку отец. Согбенную спину разогнул. Бороду огладил. Глазищами сверкнул. Есть еще сила в казаке. На убыль не вся ушла. 
— Не бойся, старуха, я-то на что? Из-под моей руки не вырвется.
И хлоп! — по столу кулаком. А матери того и надобно. 
— Ладно, — говорит. И вздохнула облегченно. 
Евлоха рядом стоит. Кубыть это дело его не касаемо. 
Позвали Маруню. Спрашивают: согласна ли за Евлоху замуж иттить? 
Та глаза потупила и отвечает: согласна, мол. И вышла. С достоинством, кубыть дело это для нее давным-давно решенное. 
В день свадьбы поехали молодые в церковь. Там батюшка их спрашивает: 
— Дружелюбно ли венчаетесь? 
— Дружелюбно, — отвечает Евлоха. 
— Дружелюбно, — вторит ему Маруня. 
Стали колечками меняться. Сомнения опять запали Евлохе в душу: увидел он шрам на руке у своей невесты. 
Приехали домой. Пир горой. А Евлоху беспокойство маит. На Маруню не смотрит: ему не до веселья. Наконец, решился выйти. Дружка его не пускает: не положено. 
— Да мне, — говорит Евлоха, — до ветру. Я мигом. А то нутро от угощений себя оказывает. 
Побежал он в баню. Обыскался. А все одно нашел, что искал. Вот они, лохмоты Марунины. Они самые. Бросил их Евлоха в печь. И вернулся к невесте. 
Та спрашивает: 
— В бане был? 
И улыбается. 
— Ага, был. 
— Говорила я тебе, что суженая я твоя. 
Вздохнул Евлоха с облегчением, тож разулыбался. 
— Да, видно наши жизни с тобой давно пересеклись. 
Тут гости горько закричали. 
И поцеловались они. 
Правду в народе говорят: суженую конем не объедешь. Кому кака доля достанется, так все и сбудется. И кому на ком жениться — как показано, так и будет. Хоть вы за тридевять земель будете — ничего: сыщете друг друга.


Вернуться к началу сказки

Братство казаков 'Терек'